Природа веками решала задачи, которые человек лишь начинает постигать. Именно она подарила нам идеи, вдохновившие технологии, дизайн и достижения, ставшие частью нашей повседневной жизни. Хавьер Герреро, адвокат, телеведущий и писатель, делает нечто подобное, но обращает свой взгляд внутрь человека: он превращает шмеля в мощную метафору человеческой природы и в смысловую нить, проходящую через книгу «Лети, шмель» (Vuela Abejorro) — вторую часть трилогии, посвящённой исследованию наших душевных ран, страхов, ограничений и возможностей.
Видеозвонки без ограничений
Проводите встречи с коллегами и клиентами без лишних сложностей.
Доступно на всех устройствах.
Попробовать бесплатно
Откройте для себя более упругую и сияющую кожу
Coollifting на Тенерифе — инновационная процедура для лица, которая помогает освежить кожу, улучшить её внешний вид и вернуть ей естественное сияние.
Натуральная красота с видимым результатом
Запишитесь на процедуру уже сейчасШмель мал, непритязателен и на первый взгляд совершенно непропорционален величию своего полёта. И всё же он летает. Он не сравнивает себя с другими, не просит разрешения и не отказывается от собственной природы лишь потому, что кто-то кажется сильнее, красивее или лучше подготовлен. Для Герреро в этом заключён один из главных уроков жизни: мы не можем построить подлинную, настоящую жизнь, пока продолжаем стыдиться собственной природы.
Природа как источник вдохновения
Вполне вероятно, что модель солнечной панели, установленной у вас дома, была создана по образцу подсолнуха, застёжка-липучка на вашей куртке появилась благодаря наблюдениям за репейником, а всякий раз, садясь в самолёт, вы должны помнить, что его конструкция во многом основана на изучении сапсана. Хавьер Герреро применяет биомимикрию — науку, которая изучает природу как источник вдохновения для создания технологий и решения человеческих проблем, — и превращает её в уникальный метод, позволяющий обрести жизнь, свободную от оков.
Хавьер Герреро (Барселона, 1981) — известный адвокат, основатель и генеральный директор компании Guerrero & Asociados, Abogados, телеведущий, медиааналитик, коммуникатор и писатель. Он использует удивительные истории, чтобы говорить о том, что нам хорошо знакомо, но что мы редко осмеливаемся назвать своими словами. На страницах «Лети, шмель», второй книги трилогии, посвящённой исследованию наших ран, страхов, ограничений и возможностей, появляются Форрест Гамп, который не бегает, викинг с голубым зубом, дракон без доспехов, единорог, который не умеет летать, прекрасные, но мимолётные Персеиды, Франкенштейн, осуждённый за свою внешность, несовершенные герои, уставшие луны, солнца, которые не светят, и непохожие на других существа — зеркальные отражения нас самих.
«Лети, шмель» не пытается научить нас жить без ран — книга учит не позволять этим ранам определять, кто мы есть. Она не предлагает избавиться от страха, а призывает двигаться вперёд вместе с ним. Она не зовёт нас превращаться в кого-то другого, а предлагает примириться с тем человеком, которого мы всю жизнь пытались скрыть.
Не спрашивая разрешения
В. — Чем эта вторая книга, «Лети, шмель», отличается от «Будь шмелем», вашей первой публикации?
О. — «Будь шмелем» рождается из решимости, тогда как «Лети, шмель» — из шрама. Ведь отрыв от земли требует смелости, а способность удерживаться в воздухе раскрывает характер. Первая книга должна была вызвать у читателя реакцию. Я хотел сказать ему: верь, вставай, брось вызов тому, что тебе говорили о невозможности чего-либо добиться, не принимай за окончательное ограничение то, которое существует, возможно, лишь потому, что кто-то сумел убедить тебя в его существовании.
«Лети, шмель», однако, начинается тогда, когда тебе уже удалось оторваться от земли и ты понимаешь, что настоящий вызов заключается не только в том, чтобы подняться на определённую высоту, но и в том, чтобы удержаться там, не забывая, кто ты есть, не позволяя страху неудачи заставить тебя прекратить движение вперёд и не предавая себя ради сохранения того, чего ты уже добился.
Во второй книге гораздо больше личного. Я говорю не только о том, чему научился, но и о том, что пережил сам. Здесь есть детство, страх, стыд, одиночество, предательство, раны, утрата, примирение и гораздо более глубокий взгляд на человеческую уязвимость.
В. — По вашему мнению- чтобы жить лучше, я должна подражать шмелю?
О. — Шмель не ждёт идеального тела, идеальных крыльев, подходящего момента или чьего-либо одобрения, чтобы полететь. Мы тратим слишком много жизни, спрашивая себя, можем ли мы это сделать, а он просто взмахивает крыльями и летит. Возможно, именно поэтому нам стоит немного больше походить на шмеля: ведь жить лучше мы начинаем тогда, когда перестаём спрашивать разрешения быть самими собой.
В. — Шмель научил вас своей технике, но откуда вы почерпнули столько знаний о человеческой природе?
О. — Из самой жизни и из того, что мне довелось узнать страх, равнодушие, одиночество, предательство, утрату, тревогу, безответную любовь. Но также из более чем двадцати лет, проведённых напротив людей, чьи жизни в какой-то момент разрушились. Право научило меня законам; жертвы научили меня понимать человека.
Страх ошибиться
В. — Почему люди так боятся сделать шаг навстречу жизни?
О. — Большинство людей на самом деле боится не неудачи, а того, что их увидят потерпевшими неудачу. Мы живём в обществе, которое превратило безопасность в своего рода религию, а риск — в угрозу, которой следует избегать любой ценой.
Сделать шаг означает принять, что мы не сможем всё контролировать. Есть цена гораздо выше, чем цена ошибки, — прожить всю жизнь, спрашивая себя, что произошло бы, если бы тогда нам хватило смелости сделать этот шаг.
В. — Я вижу на улицах гораздо больше эго, чем вы предполагаете.
О. — Полностью согласен. Но зачастую эго — это не избыток самоуважения, а как раз наоборот: неуверенность, облачённая в доспехи. Тот, кто действительно знает, кто он, не нуждается в том, чтобы унижать человека рядом, чтобы почувствовать себя выше. Достоинство — не соревнование.
В. — В своей книге вы пишете: «В ту ночь, оставшись один у реки, он понял, что его величайшим достижением было не то, что он оторвался от земли, а то, что он не позволил своей фантазии умереть». К чему ведёт эту мысль?
О. — К тому, что прежде чем чего-то добиться, нужно суметь это представить. Мечты обычно умирают задолго до того, как терпят неудачу: их убивают насмешки, усталость, страх и слишком пристальное внимание к голосам окружающих. Воображение не отдаляет нас от реальности; иногда это единственная дверь, которая позволяет её изменить.
В. — Дракон в вашей книге не имеет твёрдой чешуи, чтобы защищаться, и не летает с такой силой, как его сородичи. Он страдает от неприятия из-за своей непохожести. Бетховен, Моцарт смогли преодолеть свои отличия благодаря своему таланту. Разве не существует справедливости, способной компенсировать неприятие тех, кто отличается от других?
О. — Дракону не нужна была более крепкая чешуя; ему нужен был мир, способный понять, что его отличие тоже может стать его величием. Существует правосудие, способное признать права и возместить причинённый ущерб, но никакое судебное решение не может полностью вернуть годы, прожитые с ощущением собственной неполноценности из-за того, что ты отличаешься от других. Настоящее восстановление справедливости начинается тогда, когда мы перестаём требовать от других быть похожими на нас, чтобы признать за ними право на достоинство.
Красота антигероя
В. — В своей книге вы пишете: «Герою нужны недостатки, чтобы оставаться человеком. Несовершенство придаёт глубину. Герой, который сомневается, боится, ошибается, злится, противоречит сам себе и должен исправлять свои поступки, лучше говорит нам о человеческой природе». В чём же красота антигероя?
О. — Красота антигероя в том, что ему не нужно быть совершенным, чтобы иметь ценность. Он сомневается, падает, ошибается, злится и порой разочаровывает, но именно поэтому он похож на нас. Его величие не в отсутствии тёмных сторон, а в способности признать их и решить, что с ними делать. Совершенный герой вызывает восхищение, а антигерой напоминает нам, что даже через несовершенство можно расти, исправлять свои ошибки и снова подниматься.
В. — Вы предупреждаете о неожиданных вспышках, о внезапном сиянии, о героях, которые захватывают заголовки, а затем исчезают, и приводите Персеиды как пример мимолётности. Разве они вам не кажутся красивыми?
О. — Очень красивыми, именно поэтому они и работают как метафора, становясь воплощением красоты благодаря своей мимолётности. Нужно помнить, что падающая звезда может быть прекрасна, но при этом она не согревает дом. Проблема никогда не заключалась в том, чтобы сиять одно мгновение; проблема начинается тогда, когда мы принимаем вспышку за свет, который остаётся.
Миру нужны красота и чувство восхищения — как во время солнечного затмения двенадцатого августа.
В. — В противовес миру сиюминутного, мимолётного, мира мгновенного эффекта без продолжения вы предлагаете тишину, настойчивость и ответственность. Вы наивный человек, простите за прямоту.
О. — Возможно. Но я слишком много лет наблюдал за тем, как действительно важные вещи создаются медленно, чтобы верить в фейерверки. Герой появляется, а упорный человек остаётся. И обычно именно тот, кто остаётся, меняет мир, а не герой в сияющих доспехах.
В. — Есть слова, которые повторяются снова и снова: рана, оковы, внутренний голос, незакрытый счёт — но прежде всего страх оказаться недостаточно хорошим, чтобы заслужить признание и любовь. Неужели вы видите нас настолько подавленными?
О. — В большей степени, чем нам кажется, хотя мы научились очень хорошо делать вид, что всё в порядке, и показывать это миру. Но при этом продолжаем носить в себе раны, которых никто не видит. Есть люди, которые добиваются денег, признания или множества подписчиков, но всё равно молча спрашивают себя: «Достаточно ли я хорош?» Внешний облик сильно изменился; некоторые человеческие раны — почти нисколько.
Занимать место жертвы
В. — В правосудии нельзя позволять себе использовать жертву как средство для повышения собственного престижа или допускать, чтобы внешняя эффектность подменяла ответственность. Вы кого-то конкретного имеете в виду?
О. — Всех, и прежде всего себя. Тот, кто работает с чужой болью, несёт огромную моральную ответственность: никогда не присваивать себе историю, которая ему не принадлежит.
Опасность возникает тогда, когда профессионал начинает занимать больше места, чем сама жертва; когда фотография становится важнее возмещения ущерба; когда заголовок весит больше, чем страдание; или когда мы превращаем чужое несчастье в площадку для создания собственного престижа.
В. — Как адвокат известных людей вы знаете, что жертвам нужен тот, кто останется рядом и тогда, когда свет погаснет, даже если они никому не известны, когда дело перестанет быть новым и наступят усталость и ожидание. Это так?
О. — Каждая жертва заслуживает одинаковой самоотдачи — независимо от того, известна она или нет. Настоящая профессиональная ответственность проявляется не в том, чтобы появиться тогда, когда дело вызывает интерес, а в том, чтобы остаться, когда приходят усталость, ожидание и тишина. Защита должна обеспечиваться одинаково строго, внимательно и принципиально для каждого.
Настоящее восстановление справедливости не обладает красотой падающей звезды; оно обладает достоинством лампы, которая горит много ночей подряд — независимо от того, кто именно обратился к тебе за помощью. Все возможные средства должны применяться в равной мере, чтобы обеспечить надлежащую защиту интересов человека.
В. — Что исправляет правосудие?
О. — Знаменитый римский юрист Домиций Ульпиан говорил, что справедливость — это твёрдая и постоянная воля отдавать каждому его право, то, что ему принадлежит или чего он заслуживает.
Однако прежде любой справедливости существует более элементарное и глубоко человеческое условие, без которого всё остальное остаётся неполным: быть услышанным, не превращая то, каким образом проявляется боль, с самого первого момента в повод для подозрений. Правосудие начинается задолго до вынесения приговора, и именно поэтому, чтобы быть справедливым, необходимо прежде всего слушать.
**В. — Эхолалия — это непроизвольное или автоматическое повторение слов, которые задели нас в моменты уязвимости. Нередко осуждают тех, кто не смог пережить травму, и мучают их фразами вроде: «это уже прошло», «тебе нужно это преодолеть», «нельзя жить прошлым», «перестань об этом думать». Более того, целые семьи порой держатся на таких эхолалиях: «мужчины не плачут», «семью нужно терпеть», «не выноси сор из избы», «не мешай», «любовь причиняет боль», «ничего страшного», «сам виноват», «лучше промолчать».
Вы видите в этом истоки домашнего насилия?**
О. — Да, это может быть частью той среды, в которой определённые формы насилия в конечном итоге начинают восприниматься как норма. Слова, которые повторяются годами, перестают быть просто фразами и превращаются в своего рода карательное законодательство внутри семьи.
Когда девочка снова и снова слышит, что «любовь причиняет боль», что «семью нужно терпеть», что «о том, что происходит дома, не рассказывают», что «ничего страшного» или что «лучше промолчать», существует риск, что со временем она начнёт воспринимать как нормальное то, что никогда не должно считаться нормой. А когда мальчик усваивает, что «мужчины не плачут», что просить о помощи — слабость или что навязывать свою волю — это проявление авторитета, он тоже может вырасти, путая силу с жестокостью, а молчание — с достоинством.
Многие семьи десятилетиями могут хранить молчание, которое никто не решается нарушить, потому что все научились считать: нарушить его — значит предать семью. Я думаю совершенно иначе: есть молчание, которое защищает, и есть молчание, которое скрывает правду. Смешивать их может иметь ужасные последствия.
Разорвать эхолалию — значит не просто перестать повторять определённую фразу, а поставить под сомнение сам способ понимания любви, власти, вины, страха или верности. Это значит, чтобы кто-то набрался смелости сказать: «Это произошло. Это причинило мне боль. И на мне это закончится». Иногда первый героический поступок семьи заключается не в том, чтобы сохранять единство любой ценой, а в том, чтобы набраться мужества нарушить молчание, чтобы никому больше не пришлось пережить то же самое.
Предательство
В. — На протяжении всей книги вы подчёркиваете, что малое может значить столько же, сколько и великое. Коррупция, предательство, слово, причиняющее боль, не обязательно должны быть масштабными — они могут начинаться с чего-то незначительного. Объясните.
О. — Почти любое великое нравственное падение начинается с малого. Достоинство обычно утрачивается через небольшие уступки: молчание, удобную ложь, отведённый в сторону взгляд, верность, которую мы слишком дёшево продаём. Тридцать монет, за которые был предан Иисус Христос, имеют такой вес именно потому, что их было всего тридцать — такова была стоимость раба в ту эпоху.
У каждой эпохи есть свои тридцать монет, и каждая совесть когда-нибудь сталкивается с возможностью продать то, что не должно иметь цены. Иногда это вовсе не настоящие монеты. Это власть, престиж, молчание, удобство, страх, возможность получить должность или чьё-то одобрение. Ведь предательство редко приходит с лицом чудовища. Обычно оно появляется, облачившись в оправдание: «ничего особенного», «таковы правила», «кто-нибудь другой всё равно бы это сделал», «у меня не было выбора», «нужно быть практичнее», «мир не устроен по идеям…»
В.- Можно ли рассматривать отрицание климатических изменений как форму предательства?
О. — Возможно, если человек знает о существующей реальности, несёт за неё ответственность и сознательно решает пожертвовать ею ради власти, денег или собственного удобства. Я бы не стал называть предательством любое несогласие — это было бы слишком просто. Предательство начинается тогда, когда мы знаем, что должны защищать, и всё же решаем назначить этому цену.
В. — Вы упомянули политические союзы, которые исчезают в одночасье…
О. — В политике союзники меняются — это часть политики. Меня же интересует нечто более человеческое: насколько легко мы находим благородное объяснение тому, что ещё вчера назвали бы предательством. Брут и Кассий вместе с другими заговорщиками не считали себя обычными предателями. Напротив, они видели себя в гораздо более опасном и внешне благородном качестве — спасителями Республики. Однако убийство Цезаря не привело к той цели, которую они преследовали, а произошло ровно обратное: Рим оказался на пути к диктатуре.
Самые болезненные предательства не всегда исходят от открытого противника — чаще от того, кому мы доверяли. Именно поэтому поцелуй Иуды является одним из самых страшных образов в истории человечества: он превращает жест любви и привязанности в инструмент указания на жертву.
В. — Очень распространённый способ продлевать страдания — ждать, пока что-то произойдёт, прежде чем начать действовать: «когда я исцелюсь», «когда добьюсь успеха», «когда у меня появится партнёр». Честно говоря, что тут скажешь — некоторые люди поражают своей посредственностью
О. — Возможно, я и сам когда-то был одним из них. Проблема в том, что мы можем провести всю жизнь в ожидании, прежде чем начать двигаться вперёд. Но секрет в том, что жизнь начинается не тогда, когда мы становимся целостными; она начинается тогда, когда мы ещё только учимся жить с тем, чего нам не хватает.
В. — Согласна, зависть — та ещё неприятность. Человек рождается завистливым, и вылечить это почти невозможно.
О. — Зависть может быть ядом, но она также может стать источником информации: возможно, сияние другого человека указывает на какую-то часть нас самих, которую мы оставили без внимания и развития.
В. — В своей книге вы рассказываете о деле Cambridge Analytica, когда персональные данные миллионов пользователей, собранные из социальных сетей, использовались для влияния на президентские выборы в США в 2016 году. Это показало, что мы практически беззащитны и мало понимаем происходящее.
Насколько вы возлагаете ответственность на правосудие и насколько — на самоуверенность гражданина, который считает себя всемогущим благодаря доступным ему технологиям?
О. — Я считаю, что ответственность здесь взаимная. Правосудие должно защищать нас от тех, кто превращает нашу личную жизнь в товар, а нашу уязвимость — в инструмент манипуляции. Но и гражданин должен отказаться от опасной наивности: когда что-то цифровое кажется совершенно бесплатным, стоит спросить себя, не являемся ли мы сами той ценой, которую за это платим. Свобода также требует ответственности.
В. — Шмель побеждает не потому, что не чувствует тяжести, а потому, что, даже ощущая её, продолжает лететь. Вы утверждаете, что человек достигает успеха не потому, что жизнь проста, а потому, что его движет энергия любви.
О. — Я говорю не о любви с открытки. Я говорю о силе, которая заставляет мать продолжать, отца — защищать, друга — оставаться рядом, человека — заботиться, когда никто не аплодирует, а того, кто был ранен, — принять решение не возвращать миру всю боль, которую он получил. Любовь не устраняет тяжесть; она даёт нам достаточно сильную причину продолжать лететь, несмотря на неё.
«Лети, шмель» доступна на Amazon.
Ключевые цитаты:
Право научило меня законам; жертвы научили меня понимать человека.
Когда что-то цифровое кажется бесплатным, стоит спросить себя, не являемся ли мы сами той ценой, которую за это платим.
«Лети, шмель» напоминает нам, что мы рождены не для того, чтобы быть неуязвимыми, а для того, чтобы падать, сопротивляться и продолжать лететь.
Descubre una piel más firme y luminosa
Coollifting en Tenerife: tratamiento facial innovador para revitalizar la piel, mejorar su apariencia y devolverle frescura.
Belleza natural con resultados visibles
Reserva tu tratamiento hoy